Пустыня Самоцветов

Лала впервые видит ашайнов в порту Шулая и теряется: вокруг одни великаны. «Пустынники, все до единого рыжие, ходили в длинных плащах с капюшонами». Косы плетут и мужчины, и женщины, и никто не сутулится, чтобы казаться ниже, — а Лала всю жизнь только так и делала. Речь у них плавная, с шипением, и ей кажется, что она переливается в голове, как сладкое вино.

Шипящие в языке — не случайность. Чигиш, первый учитель Лалы, объясняет, что это память о змеях: «По преданию именно змея первой поселилась в Пустыне». Змеи у ашайнов неприкосновенны, их яд в нужной мере лечит, а Мастера Смерти змеи не трогают никогда. Поэтому, когда чужачка Лала загрызает змею и остаётся жива, весь караван смотрит на неё с опаской.

Живут ашайны скупо и молчаливо: слуги не сплетничают о хозяевах, едят просто, говорят мало. Зато у каждого своё место — сословие видно по плащу, по косам, даже по дрому, на котором человеку позволено ехать.

Город Шулай почти целиком окрашен в синее, белое и серое — и в эти же цвета одеты его жители. Синие плащи у слуг, погонщиков, проверяющих на пароме. Серые — у чиновников управы и городской стражи. Белая госпожа Небесного Ока и в пути остаётся белой: её белоснежный дром идёт первым, а караван просто шагает следом.

Красный плащ в песках почти сливается с барханами, но в городе его видно издалека. Когда Лала впервые въезжает в Шулай Мастером Смерти, всадник перед ней оборачивается и кричит: «Дорогу Мастеру Смерти!» Мастеров боятся, но, как говорит Шай, «не ненавидят»: «Мы как стихия, как явления природы».

Сменить цвет — дело немыслимое. Лириш даже посмеивается: «мне смешна гордыня Мастеров Смерти, которые никогда не позволят себе сменить цвет плаща хотя бы временно».

Для ашайна мир делится на «наших» и всех остальных. Чужаков привозят только по уговору, и то не всяких: «Привозить сюда неизвестных строго запрещено». Лала, рыжая и высокая, приплывает домой — но её имени нет ни в одном свитке, и на пароме её встречают как незваную гостью.

Сами ашайны за море почти не ездят. «Сама знаешь, как мало наших выбирается за море», — говорит Смотритель Маяка. Во всём Шулае по пальцам пересчитаешь тех, кто говорит на языке Заморья, а читать на нём умеют единицы.

Зато каждый, кто уехал, остаётся на учёте. «Бесследно никто у нас не пропадает», — обещает Лале чиновник управы. Это и утешение, и предупреждение сразу.

После заката жара исчезает, будто её не было, и приходит холод, какого Лала не знала даже в лесах за морем: «Выдох мгновенно превращался в мельчайшие льдинки и падал на песок». Её спутники молча закапываются в ещё тёплый песок, а благородную госпожу присыпают слуги. Через несколько минут вокруг ни дыхания, ни движения.

В первую ночь Лала решает, что весь караван умер: кожа у спящих твёрдая и шершавая, как камень. Спасает её только белый дром, который сворачивается вокруг неё, как кот. Наутро все живы-живёхоньки, а Чигиш строго наказывает: ночью из песка не выкапываться, оцепенения не бояться и никого не трогать.

Мастерам Смерти этот холод не страшен. «Мастера не боятся ночного пустынного холода, но Хворь иное дело», — признаётся Мастер Шай.

С моря Шулай кажется кладкой гигантской птицы: «белые купола без окон издалека напоминали наполовину закопанные в землю яйца гигантской птицы». Всё вокруг окрашено «лишь в три цвета – синий, белый и серый», а люди ходят размеренно, будто гуляют, — после шумной Этолы это поражает Лалу сильнее всего.

И ещё запах. Вернее, его отсутствие: «Порт Этолы можно было унюхать за полдня пути, а в Шулае только легкое дуновение ветра, чуть приправленного духом жареного мяса и неизвестных цветов». Внутри куполов светло без окон и ламп, каменные столы и лавки тёплые, а вода в кувшине холодная и чуть сладкая.

Купол Совета Мастеров стоит в стороне от суеты, за дорожкой из ядовитого кровостоя, и туда не долетают даже запахи улиц. Вечером город быстро погружается в темноту, и лишь у некоторых куполов горят цветные масляные лампы — красные, синие, жёлтые.

Матросы из Заморья прячутся от Луча за любым укрытием на палубе. «Этот маяк убивает, если что не так», — объясняет бывалый моряк новичку. Белый, чуть голубой свет ощупывает борта корабля; если он станет красным, корабль вспыхнет, как пакля.

Вблизи Маяк совсем не изящен: грубая башня из разновеликих камней, поросшая чёрным мохом, у подножия — кусты кровостоя. Зато внутри всё сияет: вместо светильников в стены вмурованы шуларты, а на самом верху, под прозрачным куполом, стоит зеркальный ящик с пирамидой из полусотни камней. Там и рождается Луч.

Секрет его Смотритель Шнэдд почти поёт: «Светлый луч не смертелен, он всего лишь ищет железо и кровь». А чтобы Луч стал красным, на пирамиду должна упасть кровь Мастера Смерти — поэтому даже последний слуга на Маяке обязан быть Мастером. Ночью Маяк тёмен: «Для ашайнов нет своих!», и все честные корабли ждут утра в море.

Берег Пустыни почти неприступен: высокие светлые скалы и прибой, рёв которого слышен даже в трюме. Пройти можно только через узкую брешь, и к ней ведёт паромный путь от Иглы. «Просто закрепили канат на скале в море, и вот вам паром», — дивятся матросы.

Паром похож на гигантский плот и почти не качается. На нём стоят проверяющие в тёмно-синих плащах: досматривают груз, сверяются со свитками и решают, пускать ли гостей. Потом паром ведёт корабль в бухту, как лоцман: «Строго за ним, иначе разобьёмся о рифы».

Корабли, не успевшие до заката, ночуют неподалёку от Иглы, над спокойной ямой на дне, и ждут утра. Ночью к бухте не имеет права приближаться никто.

Главная память Шулая выглядит до обидного скромно: небольшой кусок белой ткани, скрученный в трубочку и перехваченный красной тесьмой с сияющей иглой на конце. Ни букв, ни цифр — только россыпь бурых точек. «Никогда не следует судить о сильных вещах по их внешнему виду», — усмехается Смотритель Шнэдд.

«Каждый ашайн, покидающий порт, оставляет на Свитке каплю крови»: иглой прокалывают палец левой руки. Смотритель прикладывает к точке палец с кольцом Мастера — у Шнэдда на нём изображён маяк — и читает, кто уплыл, когда и вернулся ли. С кровью Мастера кольцо видит ещё дальше: родственные узы хоть за сто лет.

Читать Свиток не может никто, кроме Смотрителя. Для Лалы, которая не знает ни своего полного имени, ни родных, этот клочок ткани становится одной из самых желанных вещей в Шулае.

Впервые Лала видит Стену изнутри города: улица упирается в неимоверно высокую белую стену с узкими воротами, и человек наверху кажется мышью. За воротами начинается пекло, а за спиной остаётся прохладный Шулай. Ночью Стена отсекает «спящий город от смертельного холода Пустыни», и даже вечером горожане не видят пара от своего дыхания.

Сверху она ещё больше поражает: поперёк, говорит Лала, «можно было поставить голова к хвосту трёх дромов». Лала стоит «строго на границе двух миров: безжалостно-горячей красной Пустыни и белоснежно–зелёного неприступного Шулая». Винтовые лестницы в башнях освещают вмурованные шуларты, кроваво-красные и тревожные.

За Стеной следит отдельный Мастер в Совете, а охраняют её лучники, которые умеют сбить даже летящего сокола. Почему Хворь не переходит за городские стены, простые люди не знают. «Шулай не боится Хвори. Она не проходит за городские стены. Не знаю, почему», — пожимает плечами Чигиш.

Приют видно издалека: над входом вместо вывески — золотая змея, обвивающая чёрный кинжал. К двери ведёт узкая дорожка, засыпанная красным песком Пустыни, и провожатый Лалы замирает на её краю: «Никому, кроме Мастеров Смерти не позволено ступать по этой тропинке».

Внутри песок шелестит под ногами, «купол изнутри был раскрашен, как вечернее небо над Пустыней», двери по кругу светятся узорами из мелких самоцветов, а в золотых чашах курится сушёный змеецвет. В центре на камне, похожем на ладонь, свернулся золотистый анук. «Это Аш. Его можно и нужно гладить», — касанием Мастера поддерживают с ним связь и узнавание.

Песок здесь не для красоты. Мастер Шай учил: песок — часть Пустыни и даёт силу, а «Мастер Смерти без песка просто умный и умелый воин». Стол и постой Мастерам оплачивает Совет, а хозяин дома, Мастер Штур, знает об истории Братства больше всех в Шулае и охотно этим делится.

Мастером нельзя стать, им можно только родиться: «Выучить человека нельзя, если он не рожден для этого». Простого младенца от воды со змеиной слюной просто вытошнит, без вреда. Будущий Мастер уснёт на сутки, и за это время у него на ягодице появится изображение змеи, которое невозможно стереть.

Рождённого Мастером с детства растят для этой судьбы, и другой он не ищет. Лала — «невообразимое исключение»: она выросла за морем и узнаёт, кто она такая, уже взрослой.

Мастеров мало, и каждый на счету. Те немногие, кто уплыл за море, становятся там лучшими наёмными убийцами — и, как говорит Шай, «даже с уходом одного нарушается равновесие».

Первые проводы, которые видит Лала, почти торжественны. Старый слепой работник сам опускается на колени в воронке между барханами, лицом к солнцу. Мастер говорит: «Говори». Старик отвечает: «Отпусти меня в новую жизнь, Мастер Смерти!» — и улыбается до последнего. Потом капля крови Мастера падает на песок, тело уходит в него, а на его месте остаётся шуларт.

Главный закон Мастер Шай повторяет не раз: «смерть только в Пустыне». Смерть в городе или на море ничего не даёт Пустыне, а убийство вне песков портит кровь самого Мастера. И даже ради защиты собственной жизни Мастер не может убить горожанина без решения Совета.

Отсюда и обычай с сыром. В день проводов Мастер строго постится до заката, поэтому на улице торговка может протянуть ему кусок сыра. Откусил — значит, сегодня никого не уведёт, и прохожие облегчённо выдыхают.

В руке Мастера Шая кинжал будто вырастает из ладони: тонкий, чуть загнутый, он «не отражал солнечного света и казался черным, как дикий страх». Стоит бросить его на песок — и перед тобой просто красивый металлический клинок. А когда его поднимает Лала, по лезвию ползут чёрные пятна, и Шай впервые теряет невозмутимость.

Обычному ножу в этом деле не место: «Кухонная утварь не должна открывать таинство смерти». Свой первый, ученический кинжал Лала получает от учителя, и тьма в нём становится частью её ладони.

Над входом в Приют Мастеров недаром изображён чёрный кинжал, обвитый змеёй, — это знак всего Братства.

За каждую смерть Мастер платит своей кровью, и мужчинам этот путь отмерен: «не дольше трёх сотен смертей». Женщина может платить бесконечно, и с годами её сила становится такой, что она способна оспорить сам миропорядок. Поэтому Мастерица, отправившая в Пустыню тысячного ашайна, должна остаться там же.

До тысячи, впрочем, ещё никто не дошёл. Летописи помнят трёх Мастериц: все они остановились на семистах, ушли на покой и стали зельеварами. «Они разменяли возможность шаткого и опасного всемирного господства на долгую и сытую старость».

Женщин-Мастеров так мало, что Лала повсюду ловит изумлённые взгляды, а один торговец даже называет её появление счастливым знаком.

Мастер Шай говорит об этом без тени жалости: «У Мастера Смерти нет друзей». Мастер должен быть беспристрастен, ведь «случается, что однажды ему приходится отвести в пустыню друга». На вопрос, бывает ли, что Мастер полюбит, он отвечает коротко — некогда и незачем, а любить его самого опасно.

Первый Кодекс уточняет правила: Мастерам нельзя вступать в брак, делить имущество, иметь своё жильё и передавать его по наследству. Ребёнок Мастера, если родится, переходит в собственность Совета, что бы ни думала мать.

Есть лишь одна связь, в которой нет места лжи, — между учеником и учителем. Остальному миру Мастер может говорить ровно столько, сколько нужно.

Лала ждёт роскоши, а попадает в небольшую круглую комнату с прозрачным потолком. Вдоль стен, обитых красной тканью, стоят двенадцать чёрных кресел с золочёными ножками, Мастера сидят босиком, и стопы их утопают в красном песке. Пройти туда можно только через тёмный лабиринт.

Первый Мастер Ишр в текущем году глава Совета, Второй, Ашгар, ведает делами Мастеров, вновь прибывших из Пустыни. Шойду отвечает за почту и соколов, Шнэдд — за Маяк, Уштир — за иноземных торговцев, Даш — за лечебное дело, Шудр — за Стену, Ошид — за учёт самоцветов, а трое Согласователей смертей решают, кого и когда можно увести в Пустыню.

Каждого советника выдаёт перстень: у почтаря — голова сокола, у Мастера Стены — ряд кирпичной кладки, у Смотрителя — маяк. И все они очень настороженно смотрят на женщину-Мастера с ануком на руке.

В Заморье о самоцветах Пустыни рассказывают легенды. «В любых условиях самоцветы оставались тёплыми», их невозможно расколоть или даже оцарапать, а владельцу сопутствует удача во всём — ровно до того дня, когда его находят мёртвым от глубокой раны, а камень исчезает. Это никого не останавливает: каждый, кто о них слышал, мечтает их заполучить.

В Пустыне всё прозаичнее и страшнее. Шуларт рождается только в песке и только с кровью Мастера: Пустыня берёт жизнь и отдаёт камень. «Обмен честный, Пустыня не обманывает». Привезти кровь и вылить в песок пробовали — не выходит, нужна живая кровь и плоть.

Для ашайнов шуларты — «основа силы Мастеров и защита всех ашайнов»: сила, скорость, быстрое заживление ран, защита от врагов и от гнева Пустыни. Всё, что о них известно, собрано в старом свитке «Шулартарий».

Красные бывают любых размеров и оттенков — от крохотного бордового шарика, оставшегося от мыши, до большого камня, переливающегося золотым и красным. Собранные вместе, они увеличивают силу Мастера, вмурованные в стены, укрепляют их многократно. Если их много, они сами светятся мягким красно-оранжевым светом — так освещён весь Маяк.

Кровь Мастера их разрушает, и в этот миг камень выдаёт «сильнейший жар и свет»: так работает красный Луч. А чужестранцу шуларт сперва дарит радость и силу, но «через один лунный круг взрываются, оставляя ужасающие смертельные раны». Кто успеет избавиться от камня до новой луны, останется жив. «Но редко кто это знает и имеет силы отказаться от счастья».

Чёрный шуларт остаётся в песке после ухода Мастера. Простой человек может его найти, но унести не сумеет — камень жжёт так, что не удержать. Мастера берут его без ожогов. По силе огня он заменяет три десятка красных, притягивает любой металл, даже золото, и хранится сто лет, «после распадаются чёрным песком».

Это не просто камни, а сокровище города. В Первом Кодексе о чёрных шулартах сказано: «Ценнее этих самоцветов не было ничего в Шулае. Именно они давали жизнь Маяку и охраняли город». Поэтому так строго в Кодексе описан и обряд ухода Мастера: равновесие Пустыни нельзя нарушать.

Синий шуларт рождается, только если поединок двух Мастеров случился на настоящем, первозданном песке. Свойства его почти не изучены. Известно лишь, что синие не распадаются — или живут дольше, чем вся история ашайнов.

В свитке «Шулартарий» о них две истории. Синий шуларт Сайшона замурован в главной шахте, чтобы не было искушения, — и ни один обвал её не тронул, хотя прочие шахты приходилось восстанавливать много раз. А «единственный синий шуларт в хранилище Совета Мастеров Шулая пропал», и найти его так и не смогли.

Розовые шуларты почти никто не видел: на родах бывают только женщины, а женщин-Мастеров единицы. Камень совсем маленький, с горошину, прозрачный и, в отличие от всех прочих, не тёплый, а прохладный. Он не даёт ни огня, ни света и не разрушается от крови Мастера. Учёные Мастера заметили только, что он благотворно влияет на общение с животными Пустыни, а свиток подводит итог: «Польза сомнительная».

Мастер Шай думает иначе. Увидев розовый шуларт, он теряет всю свою бесстрастность и шепчет: «счастье… счастье-то какое». «Это шуларт, рожденный жизнью, а не смертью» — единственный самоцвет, который не умеет убивать. И первое, что Шай велит, — никому о нём не рассказывать.

После дня пути по раскалённым барханам Небесное Око появляется как мираж: высоченные деревья с голыми стволами и пышной кроной, похожие на зелёные знамёна, белые купола — один огромный и несколько поменьше — и «идеально круглое озеро, в ряби которого ничего не отражалось». На берегу бродят белые безрогие козы, и Лала радуется им, как родным.

Это большое хозяйство: скотный двор, дроммарня, птичники и соколятник, юговые сады, грядки с целебными травами. Порядки строгие: скотники живут в своём замкнутом мирке, господские слуги — в своём и умеют читать, а провинившихся наказывают сухим днём.

Хозяйка оазиса, Ишиндалла, холодна и немногословна, но о своей земле говорит гордо: «Небесное Око не погибло и не погибнет вовек».

На старой карте оазисы кажутся разбросанными как попало, но если отодвинуть лист подальше, они складываются в правильный рисунок, «будто высшие силы когда-то указали источникам, где пробиться сквозь толщу песков». Дорог между ними нет — только тонкие линии примерного пути, и все они сходятся к Шулаю, как к пауку в центре сети.

Гнездо Чёрной Руфы лежит на середине пути от Сайшона, и в нём можно переждать ночь. Оазис Ядовитого Ветра очень далеко от Шулая. Край Неба — самый дальний из всех, дальше, чем Сайшон.

А между Небесным Оком и Шулаем на карте отмечен Змеиный Дом, которого на самом деле давно нет. Из всех его жителей в прошлую Хворь уцелел, по преданию, только мальчишка — помощник знахаря, успевший сбежать в Шулай. По этой примете Лала с Чигишем и понимают, что их карте лет двести, не меньше.

Сайшон стоит на самом краю Пустыни, у гор, и совсем не похож на Шулай. Чигиш, который там никогда не бывал, пересказывает слухи: «Это город на горе и в горе», там всегда холодно и ветрено, поэтому Хворь почти не заметна, а растут только грибы, камнеломка и горгорох. Сайшонцы же, наоборот, болеют в Шулае — «им воздух не тот».

Уйти оттуда людям не дают недра: только в Сайшоне добывают руду и сайшонские кристаллы, только там есть белая глина для тонкой посуды и горная смола для краски. Кристаллы идут в лекарства и в металл для кинжалов Мастеров, и вывозить их нельзя — рудничные воры даже вшивают их себе под кожу, чтобы пройти стражу.

Измельчённые кристаллы в масле юги — лучшее средство от ран: желтоватая прозрачная мазь со странным запахом лечит даже простых людей, «а для нас оно как эликсир бессмертия», говорит Мастер Шай.

Чигиш объясняет Лале так: «Небо и земля становятся одной холодной стеной из песка». Дышать невозможно, двигаться невозможно, умирает всё, что не спрятано, — и не остаётся даже шуларта. «Хворь приходит неожиданно, бесшумно, её только соколы чувствуют». Птицы мечутся и готовы даться в руки чужому человеку, лишь бы спастись. Улететь они не могут: Хворь одновременно везде, и на небе тоже.

В оазисе на время Хвори закрывают все купола, людей, коз и дромов запирают вместе, за тяжёлым кожаным пологом, который изнутри покрывается инеем. Так живут двое суток. Лала, которая видит звуки, видит и Хворь: та гудит за пределами слуха и закрашивает всё иссиня-чёрным.

Даже Мастера мало что о ней знают. «Пустыня хочет нам что-то сказать, но пока не нашлось ашайна, способного её понять», — говорит Шай. Известно о ней немного, и одно из этого — тревожное: «с каждым разом она становится сильнее».

На старой карте горы подписаны гордо: «Высочайшая неприступная стена миров». Через них ведёт лишь одна тропа, тонкая как волосок, от Сайшона. Из Шулая в море уходят три линии: толстая, с кораблём, — на восток, к Этоле; короткая — к кресту без подписи; а третья тянется на юг и теряется в обгорелом краю листа, где ещё можно разобрать «благая земля».

Что это за земля, не знает никто. «Может, это просто старые сказки», — пожимает плечами Чигиш. А в Первом Кодексе последняя глава так и называется — «Благие земли», только текста под названием нет: «Только огромная клякса на всю страницу, надежно замазавшая написанное темно-красным».

Эти слова в Пустыне звучат часто: их шепчут над умершими, их произносят даже чиновники на пароме — «Да станет белой следующая жизнь». Старик, которого Мастер Шай уводит в Пустыню, улыбается до последнего, потому что «верил, что новая жизнь будет белой».

Сами Мастера в это не верят. На вопрос Лалы, будет ли она белой, Шай снисходительно отвечает: «Разумеется, нет». Простым людям, объясняет он, так легче — жить без надежды на счастье слишком тяжело. Но и Мастера, говоря о своих, по привычке повторяют те же слова.

Ашайнам не нужны подписи и печати. Двое встают друг против друга, слегка кланяются, прикладывают правую руку к сердцу и касаются лбами — и договор заключён. Лала впервые видит этот жест у других и не сразу понимает, чего от неё ждут, когда ей самой предлагают «закрепить наш союз уговорным касанием».

Нарушить такой уговор для ашайна немыслимо: это вопрос чести, а не страха перед наказанием. Поэтому и заключают его не со всяким.

В Пустыне не бьют и не сажают в колодки — здесь просто не дают пить. «Провинившиеся не имели права пить несколько дней, но получали сладкие сушеные фрукты». Лале это сперва кажется смешным, пока она не видит служанку, которая на четвёртые сутки отгрызает край глиняной чашки с водой.

Саму Лалу наказывают одним таким днём — за то, что посмела окликнуть госпожу. «Напейся воды впрок, негодная! Завтра у тебя сухой день», — объявляет управляющий скотным двором. Лала переносит его легко: злость держит лучше воды.

Однажды Лала замечает, что Шулай потерял почти все цветы: купола белеют, деревья зеленеют, а разноцветных клякс не осталось. Это Цветочные братья: в конце года они собирают все цветы, какие найдут, сушат их и устраивают праздник сушёных лепестков. Мастер Шойду отзывается о нём с презрением: «Это дурацкий обычай кучки простолюдинов».

Легенда у братьев красивая и жутковатая. Когда-то, до Пустыни и первого шуларта, здесь был цветущий край, и все поклонялись Древу Огненных цветов. Древо поливали кровью рыжих коз, а когда козы вымерли, старый Холош отдал свою жизнь — и Древо ответило, что спасёт его только огонь из всех цветов этой земли. С тех пор в конце каждого лунного года цветы нужно собрать, высушить и сжечь.

Однажды ураган оборвал все цветы до праздника, костра не вышло, земля задрожала, река ушла в трещину — и пришла Пустыня. Но братья верят: если упорно собирать лепестки, Древо когда-нибудь оживёт. Совету до этого нет дела: «Нам не важно, чем тешат себя простолюдины».

Юга растёт только в Пустыне, масло делают из жирного сока её мясистых стеблей. Оно ярко-жёлтое, полупрозрачное, на вкус остро-сладкое, с пряным послевкусием, а пахнет так, что запах, кажется, проникает даже сквозь кожу. Слугам масло не положено, и Лале на скотном дворе изредка перепадает огрызок лепёшки с ним — это праздник.

Но у юги есть и опасная сторона: масло «дарило радость, бодрость и ощущение могущества, но переев его можно было пострадать от излишней самоуверенности». Ходит байка о молодом господине, который объелся юги и собрал отряд, чтобы сместить кого-то из Совета. После этого сбор сока стали строго контролировать.

Из юги делают и вино. Им угощают в богатых домах, от него легко потерять голову, а против его хмеля есть верное средство — дым змеецвета.

Умдра похожа на синий горох. Делают её из сушёных листьев колючего куста ташута, помёта дромов и пепла. Скотникам вино не положено, и они жуют умдру, чтобы расслабиться и забыться. От неё во рту много кислой синей слюны, которую приходится сплёвывать, — Лала попробовала однажды и решила, что лучше вовсе не расслабляться.

Хуш — совсем другое дело. Прозрачные ягоды подают на столе у Смотрителя Маяка, их бережно укладывают в стружку на рынке, и стоят они дорого. Сок у них фиолетовый, а из этого сока с нектаром и мякотью фруктов готовят лиюль — густую патоку по секретному рецепту, в которую макают лепёшки.

Лала по натуре травница, и Пустыня для неё — огромная аптека. Сушёный змеецвет курится в золотых чашах Приюта Мастеров, а его зеленоватый дым, словно живой, ищет винные пары и выгоняет хмель — правда, вместе с мучительным кашлем. Лала с усмешкой объясняет: «Битва двух сильнейших растений Пустыни» — юги и змеецвета.

Бодродух жуют сушёным или капают в воду, когда сон валит с ног. Чернолист — капризное растение, которому нужна хорошая почва и обильный полив, зато его блестящие семена побеждают даже коварный яд. Мясистые стебли пятисила дают роженице, и от них разливается неимоверно сладкий дух.

А кровостой лучше не трогать: низкие кусты с чёрными, как рог, листьями и ярко-красными цветами пахнут кровью. «Самый ядовитый цветок из известных. Кто его тронет, умрёт». Мастеру он оставляет лишь ожог, поэтому кровостоем обсаживают дорожки к куполу Совета и к Маяку.